7—8 классы
В начале августа жара часто стоит нестерпимая.
В, это время, от двенадцати до трех часов, самый решительный и сосредоточенный
человек не в состоянии охотиться и самая преданная собака начинает «чистить
охотнику шпоры», то есть идет за ним шагом, болезненно прищурив глаза и
преувеличенно высунув язык, а в ответ на укоризны своего господина униженно
виляет хвостом и выражает смущение на морде, но вперед не подвигается.
Именно в такой день случилось мне быть на охоте. Долго противился я искушению
прилечь где-нибудь в тени хоть на мгновение. Долго моя неутомимая собака
продолжала рыскать по кустам, хотя сама, видимо, ничего не ожидала путного
от своей лихорадочной деятельности. Удушливый зной принудил меня наконец
подумать о сбережении последних наших сил и способностей. Кое-как дотащился
я до речки Исты, спустился с кручи и пошел по желтому сырому песку в направлении
ключа, известного во всей округе под названием «Малиновая вода». Ключ этот
бьет из расселины берега, превратившейся мало-помалу в небольшой, но глубокий
овраг, и в двадцати шагах оттуда с веселым и болтливым шумом впадает в
реку. Дубовые кусты разрослись по скатам оврага; около родника зеленеет
короткая, бархатная травка; солнечные лучи почти никогда не касаются его
холодной, серебристой влаги. Я добрался до ключа, а траве лежала черпалка
из бересты, оставленная прохожим мужиком на общую пользу. Я напился, прилег
в тени и взглянул кругом. У залива, образовавшегося при впадении источника
в реку и оттого вечно покрытого мелкой рябью, сидели ко мне спиной два
старика. Один, довольно плотный и высокого роста, в темно-зеленом опрятном
кафтане и пуховом картузе, удил рыбу; другой, худенький и маленький, в
заплатанном сюртучке и без шапки, держал на коленях горшок с червями и
изредка проводил рукой по седой своей голове, как бы желая предохранить
ее от солнца. Я вгляделся в него попристальнее и узнал в нем шумихинского
Степушку.
В нескольких верстах от моей деревни находится
большое село Шумихино, с каменною церковью, воздвигнутой во имя преподобных
Козьмы и Дамиана. Напротив этой церкви некогда красовались обширные господские
хоромы, окруженные разными пристройками, службами, мастерскими, конюшнями,
грунтовыми и каретными сараями, банями и временными кухнями, флигелями
для гостей и для управляющих, цветочными оранжереями, качелями для народа
и,другими, более или менее полезными, зданиями. В этих хоромах жили богатые
помещики, и все у них шло своим порядком, как вдруг, в одно прекрасное
утро, вся эта благодать сгорела дотла. Господа перебрались в другое гнездо;
усадьба запустела. Обширное пепелище превратилось в огород, кое-где загроможденный
грудами кирпичей, остатками прежних фундаментов. Из уцелевших бревен на
скорую руку сколотили избенку, покрыли ее барочным тесом, купленным лет
за десять для построения павильона на готический манер, и поселили в ней
садовника Митрофана с женой Аксиньей и семью детьми.
У этого садовника мне случилось два раза
переночевать. Там и увидал я впервые Степушку, одинокого, заброшенного
старичка, который приютился у Митрофана на огороде.
(По И. Тургеневу)
В далеком детстве с особенной радостью
встречали мы весною журавлей, возвращавшихся на свою родину. Услышав их
голоса, доносившиеся с высокого неба, мы оставляли наши игры и, подняв
головы, глядели в голубую небесную высь.
— Журавли! Журавли! — громко кричали мы,
радуясь прилету весенних гостей.
Журавли летели стройными косяками. Они
возвращались из далеких теплых стран. Покружив над болотом или над берегом
реки, они иногда садились, чтобы отдохнуть и подкрепить свои силы после
далекого пути.
Во время прилета журавлей уже оживала,
теплым дыханием дышала земля. На полях, поднимаясь в небо, трепеща крылышками,
заливались песнями жаворонки, цвела черемуха, над золотыми пуховками ивы
гудели пчелы. Журавли летели на север к знакомым родным болотам, где каждый
год они выводили и выращивали своих долгоногих птенцов.
Уже поздней осенью, когда с деревьев опадал
золотой и багряный лист, журавли возвращались на юг. Они летели такими
же стройными косяками, и нам казались печальными прощальные их голоса.
— Прощайте! Прощайте! — кричали нам
с неба улетавшие журавли. Некогда мне довелось близко наблюдать журавлей.
Я охотился на глухарином току возле большого
зыбкого, почти непроходимого болота. Ночуя в лесу, много раз на рассвете
я слышал, как водят хороводы, громко кричат на болоте журавли. Пробравшись
к болоту, спрятавшись в густых кустах, я наблюдал в бинокль за журавлями.
Собравшись в широкий круг, размахивая сильными крыльями, журавли трубили
и плясали. Это был весенний свадебный журавлиный праздник. Я не тревожил
журавлей, готовивших свои семейные гнезда. В летние и осенние ясные дни
в поисках корма журавли вылетали ч; болота на соседние крестьянские поля,
бродили по ним вместе с деревенским стадом.
Пойманного молодого журавля очень легко
приручить. Ручные журавли ходят вместе с курами и другими домашними птицами.
В прежние времена таких ручных журавлей нередко держали для охраны домашних
молодых птиц. Зоркий наблюдательный журавль не позволял крылатому хищнику
— ястребу или вороне — убить или похитить цыпленка. Ступая на длинных своих
ногах, одним глазом все время поглядывал ручной журавль в небо и, если
показывалась хищная птица, издавал тревожный крик, который куры, индюшки,
цыплята хорошо понимали.
Путешествуя некогда по Северу нашей страны,
на лесном аэродроме, где стояли небольшие самолеты, я увидел ручного журавля.
Он безбоязненно ходил по аэродрому, как бы следя за общим порядком. Иногда
он улетал в лес на болото и скоро возвращался. Об этом ручном журавле мне
уже приходилось однажды писать. Знакомые летчики рассказали мне, что в
осенние дни, когда над аэродромом пролетали косяки журавлей, их любимец-журавль
беспокоился, издавал призывный крик. Журавлиные стаи кружили над аэродромом,
и однажды ручной журавль не выдержал — поднялся в небо, улетел на юг вместе
с земляками.
(По И. Соколову-Микитову)
Разные сны видел я в детстве. Проснешься,
бывало, среди ночи и лежишь с закрытыми глазами, боишься шевельнуться.
Хочется досмотреть сон.
— Погоди! Не то ненароком спугнешь музыканта.
Скуку в доме посеешь!
А вечером мать собралась стирать белье.
Невзначай громыхнула пустым корытом. Да как затопает ногами, как завизжит!
На дне корыта сидел сверчок. Маленький, черный, усатый. Он все подпрыгивал
вверх — старался выбраться на свободу. Однако дело это мудреное, и сверчку
никак не удавалось!
Пытливо рассматривал я таинственного запечного
музыканта. Из сказки я знал, что у него должна быть при себе крохотная
скрипка. Но как я ни старался увидеть ее — все было напрасно. Хитрец, видно,
спрятал инструмент за печку. Попробуй-ка найди его!
С тех пор прошло много лет, но я не могу
забыть того крохотного запечного скрипача. Наверное, без его песен мир
моего детства не был бы столь музыкален и светел.
Княжна Мария Щербатова сидела в коляске,
закрыв глаза, закутав голову. Она сослалась на нездоровье, чтобы ее не
тревожили.
После разлуки с Лермонтовым она не могла
смотреть ни на степь, ни на людей, ни на попутные села и города, Они как
бы вырывали у нее воспоминание о нем, тогда как все ее сердце принадлежало
только ему. Все, что не было, связано с ним, могло бы совсем не существовать
на свете.
С детских лет она слышала разговоры, что
любовь умирает в разлуке. Какая ложь! Только в разлуке бережешь, как драгоценность,
каждую малость, если к ней прикасался любимый.
Вот и сейчас к подножке коляски прилип
листок тополя. Когда Лермонтов, прощаясь со Щербатовой, вскочил на подножку,
он наступил на него.
Щербатова смотрела на этот трепещущий от
ветра жалкий лист и боялась, что его оторвет и унесет в поле. Но он не
улетел. Лист оторвался и улетел только на третий день к вечеру, когда из-за
днепровских круч ударил в лицо грозовой ветер и молнии, обгоняя друг друга,
начали бить в почерневшую воду.
Гроза волокла над землей грохочущий дым
и ликовала, захлестывая поля потоками серой воды.
Кучер повернул к видневшейся вдалеке деревне.
Испуганные кони скакали, прижав уши, храпя, косясь на раскаты грозы, обгонявшие
коляску то справа, то слева.
Щербатова привстала, сбросила шаль. Тополевого
листка на подножке не было. Гром расколол над головою небо. « Зачем, я не
бросила все, — подумала с тоской Щербатова, — и не поехала с ним на Кавказ?»
Ничего не нужно сейчас — ни покоя, ни прочности
в жизни. Только бы увидеть его, взять за руки. И знать, что он здесь, рядом,
и что никакая сила в мире не сможет теперь оторвать их друг от друга.
(По К. Паустовскому)
На Севере, за Полярным кругом, бывает,
являются цветы целыми горами; стоит гора вся белая — это морошка и черника
цветут. А то бывает, стоит в июле гора вся розовая — это начал зацветать
иван-чай, а то рябина, то полуденник, багульник, герань и мало ли что!
И подумать только, в каждом цветке нектара здесь в два, три раза больше,
чем у нас, и каждый цветок ждет пчелу, а пчелы за Полярным кругом не водятся.
Помню, в молодости в сухую погоду я сам
ходил днями по этим цветам в Заполярье, и не от росы, а от меда одежда
моя была мокрая, и я не мог подумать тогда, не мог собрать в себе доброго
внимания к жизни, чтобы догадаться, чего хочет, чего просит от человека
для себя сама природа Кольского полуострова.
Тем и привлекательно теперь наше открытие,
что не в убыток природе мы открываем заполярный мед, что миллионы пудов
меда только затем и были в цветах, чтобы привлечь к себе для опыления пчелу,
а пчел-то и не было, и мы их привезли.
Цветы ждали пчел, а если цветы ждали, значит,
и солнце тоже их ждало, и если мы о цветах по себе говорим, то почему же
не сказать и о солнце, что солнце, дающее нам жизнь, нуждалось в пчелах.
Солнце, цветы, люди — все ждали.
Есть вещи на свете первоначальные в своем
добре и всем понятные, соединяющие в себе природу и человека древним союзом,
и среди этих вещей первое — хлеб. Но только надо быть очень голодным, чтобы
в хлебе чувствовать солнце, и нам легче это видеть на веществе меда. Вот
отчего множество людей, ожидавших прибытия пчел на станции Апатиты в Хибинах,
были в добром духе и радовались, как на большом празднике.
И даже когда откатилась дверь вагона-холодильника
и те ползуны-пчелы, завидев свет, вылетели и принялись жалить кого в щеку,
кого в нос, кого в левую сторону, кого в правую, кого сквозь рубашку, кому
под рубашку, то все, глядя друг на друга, покатывались со смеху.
Так просто и весело начали жизнь свою пчелы
за Полярным кругом.
(По М. Пришвину)
Давным-давно на далеком острове стоял богатый
и прекрасный город Винетта.
Во всем мире не было ткачей искуснее, чем
в Винетте; никто не умел делать такие красивые кубки и кинжалы, как мастера
Винетты; никто не умел плести такие тонкие кружева, как кружевницы из Винетты.
Каждый день одни корабли, нагруженные богатыми
товарами, отчаливали от пристани, а другие корабли, нагруженные золотом
и серебром, возвращались из далеких плаваний.
Со всеми городами, какие только ни есть
на свете, торговали жители Винетты. Их корабли плавали по всем морям и
во всех гаванях находили приют и отдых.
Но никогда ни один чужой корабль не бросал
якорь в гавани Винетты. Никто даже не знал, где находится этот город. Никому
не открывали жители Винетты дороги к своему острову.
Чем больше богатели они, тем больше боялись
за свои богатства. Недаром издавна люди говорят: богатому не спится, богатый
вора боится. Так и жители Винетты. Плохо спали они по ночам. От зари до
зари по городу ходили сторожа с топориками на плечах и с колотушками в
руках. На всех дверях висели тяжелые замки. Злые собаки охраняли лавки
и склады.
Чужих приезжих людей жители Винетты боялись
больше всего. Кто его знает, чужого человека, какие у него мысли! Может,
он разбойник, вор? Может, только и высматривает, как проникнуть в заветные
кладовые?
И они топили корабли, случайно приближавшиеся
к их острову, убивали чужестранцев, которых буря выбрасывала на их берег.
Даже птиц, пролетавших мимо, они подстреливали, чтобы те не разнесли по
свету, где находится город Винетта.
Скоро море в этих местах стало совсем пустынным
и безмолвным. Моряки обходили остров стороной, голоса птиц никогда уже
не раздавались над ним, рыба стаями уходила к другим берегам. Не понравилось
это морскому царю.
Но жители Винетты и под водой работают
дни и ночи напролет. Склады и лавки их по-прежнему ломятся от товаров,
только торговать-то теперь им не с кем.
Лишь однажды в столетие, ровно на один
час, этот город всплывает со дна моря. И если какой-нибудь чужестранец
в этот час войдет в Винетту и хоть что-нибудь купит, город получит прощение
и останется на земле. Но если стрелка башенных часов опишет полный круг,
а покупателя не найдется, город опустится на дно моря и будет стоять там
еще сто лет.
(По С. Лагерлеф)
Кто из вас не любовался чудесным звездным
небом в темную тихую ночь? Особенное чувство возникает в душе чуткого человека.
Помню — в далеком детстве, оставшись один в темной комнате, в осенний поздний
вечер я подошел к окну. Меня поразили яркие звезды, чудесной россыпью осыпавшие
темное тихое небо. Детскую душу мою наполнил восторг. Мне вспомнились сказки
отца, чистые пушкинские сказки, я опустился перед окном на колени, слезы
текли по моим щекам.
Вспоминаю: как-то нам пришлось ночевать
в альпийских лугах вблизи высоких ледников горного Кавказа. Стреножив верховых
лошадей, на которых совершали путешествие в горы, мы забрались в покинутый
пастушеский шалаш, сделанный из легких деревянных дранок. Над горами и
альпийским лугом, поросшим высокой травою, дул сильный ветер. У небольшого
источника, возле которого был построен шалаш, качались высокие стройные
деревья. Сильный порыв ветра — и шалаш разлетелся, как легкий карточный
домик. Мы оказались под открытым звездным небом.
Я смотрел на яркие крупные звезды, и мне
казалось, что свет их струится по темному ночному небосводу. Млечный Путь
опоясывал небо, ярко сияла Большая Медведица, распахнув крылья, плыло в
Млечном Пути созвездие Лебедь, кучились Плеяды. В звездном свете были видны
очертания ледниковых гор. Любуясь звездным небом, я пролежал почти всю
ночь, на засыпая.
Память об этой ночи, проведенной в горах
Кавказа, осталась у меня на всю долгую жизнь.
Плавая матросом на большом океанском пароходе,
отстаивая ночную вахту, не раз любовался я звездным небом. Мы подходили
к Гибралтару. Тихо плескались о борта парохода легкие волны. Играли в воде
дельфины. Море было спокойно, светилось. Над пароходом, двигавшимся в ночи
с потушенными огнями, над его мачтами высилось звездное чистое небо. И
еще никогда не охватывало меня с такою силою счастье свободного бытия.
Мне хотелось петь и плясать, как плясали в воде у носа корабля резвые дельфины.
Некогда моряки находили свой путь в океане
по звездам. Звезды указывали путь и первобытным путникам в необитаемых
пустынях. По звездам узнавали время, волхвы и кудесники предсказывали людям
их жизненный путь и судьбу, составляли гороскопы. Солнцу и звездам поклонялись
далекие наши предки.
Давным-давно миновали те времена, но и
поныне звездное небо возбуждает в душе человека особенное, музыкальное
чувство. Я помню зимние морозные ночи, снежный зимний путь, отражающие
звездный свет глубокие снежные сугробы, вспоминаю море, ночные вахты, ночевки
в высоких горах Кавказа, давние охотничьи ночлеги, когда над вершинами
темного леса мерцает таинственный звездный свет. Звезды являются мне и
в моих сновидениях, я просыпаюсь с радостным чувством давно минувшей молодости,
и это чувство долго меня не покидает.
Шагаем с приятелем по берегу Койвы — притока
Чусовой, Леса еще в зелени, еще по берегам щетинится густая осока, на прибрежных
озерах не закрылись зеленые ладошки кувшинок, еще вчера тянулась длинными
нитями в воздухе паутина — и на тебе — снег!
Сквозь тихую, снежную завесь мир кажется
оробевшим, и мелькают, мелькают блики зелени. А вон впереди, в неподвижном
белом царстве заполыхали огоньки. Подходим ближе и видим запламеневшую
рябину. Пугливое дерево — рябина, оно раньше других почувствовало приближение
снега и поспешило окраситься осенним цветом. С грустным шорохом опадают
багровые розетки с рябин и одиноко, печально светятся на белом, но еще
не ослепительном снегу. Холода-то настоящего еще нет, и снег не серебрится.
Но вот поредел снег. Больше, больше зелени
перед глазами, и наконец мы видим лес, небо, хмурое небо в мохнатых тучах,
меж которыми лишь кое-где видна бледная просинь. На берегах бело, и оттого
река кажется темной, неприветливой. Тени скал в ней не отражаются, как
летом.
Утки тронулись в путь. Летят низко над
рекой, большими стаями. Садятся на голые камни, прячут головы под крыло.
Снег быстро тает, на глазах оголяются бугорки,
с зеленых листьев берез и мягких лап пихтача падает густая громкая капель.
Весь лес заполнен шорохом, щелканьем и треском.
Но что это? Перед нами огромные зеленые
звезды! Такие звезды возможно увидеть только в лесу и только после раннего
снега. И еще такие звезды можно увидеть в мороз на окне, сказочные звезды
папоротника, только звезды те меньше и белого цвета. А здесь они раскидистые,
зеленые.
Рос папоротник развалистым пучком. Пал
на резные листья тяжелый снег, приклеил их к земле. Распростерлись огромные
зубчатые звезды таинственного, сказочного папоротника. Я как-то слышал,
еще в детстве: если найти цвет папоротника и взять в руку — станешь невидимкой.
Сейчас, глядя на волшебные звезды, я верю этому. Я верю всему, что связано
с лесом.
(По В. Астафьеву)
Осень 1703 года выдалась ранняя. Словно
из сита, лили холодные мелкие дожди. Задули ветры, погнали по Финскому
заливу метровые волны. В один из таких дней к Неве подошел иностранный
корабль. Корабль был датский, и приплыли на нем датские купцы.
У входа в Неву корабль бросил якорь. Идти
дальше капитан не решался. Датчане послали в Петербург за лоцманом. Вскоре
лоцман прибыл, Из-под брезентового плаща-капюшона глянуло на капитана молодое
улыбающееся лицо. Раскрытыми ножницами зашевелились тонкие, словно шило,
усы.
Лоцман прошелся по палубе, пощупал снасти,
придирчиво осмотрел паруса и реи.
Всю дорогу лоцман молчал. Ловко перебирая
рулевое колесо, он осторожно вводил корабль в Неву. Русский датчанам понравился.
Прощаясь, капитан подарил лоцману золотой рубль.
Три дня судно разгружалось. Пока русские
перетаскивали на берег пузатые бочки и тяжелые ящики, датские моряки ходили
по городу. С самого утра отправлялся на берег и датский капитан. Капитан
знал, что на улицах Петербурга можно повстречать русского царя. А взглянуть
на Петра капитану очень хотелось. Слава о царе Петре к тому времени уже
обошла весь мир. Однако датчанам не везло. И вот однажды капитан повстречал
лоцмана. Радостно приветствовал датчанин старого знакомца.
«А что, если поделиться с ним своей неудачей?»
— подумал капитан.
Узнав, в чем дело, лоцман оживился, обещал
помочь. Слово свое лоцман сдержал. Через несколько дней датских моряков
пригласили в дом петербургского генерал-губернатора Александра Даниловича
Меншикова. В просторном губернаторском доме собралось человек сто. Были
здесь и знатные особы, и совсем неприметные люди — русские купцы и офицеры.
Вскоре к гостям вышел и сам хозяин.
— Его величество царь Петр Алексеевич!
— произнес Меншиков.
Дверь распахнулась, и в комнату вошел Петр.
Датский капитан взглянул на царя и ахнул. По комнате, прогибая половицы,
шел лоцман. Заметив датчанина, Петр улыбнулся. Лукаво заблестели большие
глаза, приветливо зашевелились усы-ножницы.
Капитан растерялся, стал низко кланяться
и что-то быстро-быстро заговорил на родном языке.
— О чем говорит господин датский капитан?
— обратился Петр к переводчику.
— Ваше величество, — ответил переводчик,
— капитан говорит о каком-то рубле. Капитан просит не гневаться и вернуть
ему рубль.
— Купцы и корабельщики, — обратился царь
к датским морякам, — вы первые, что с миром пришли к нам, в древние русские
земли. Жалуйте к нам в моря. Купцы датские и немецкие, английские и шведские,
жалуйте все, всем места хватит. За то мы и бились за море, за то и положили
здесь русские головы.
Потом, наклонившись к переводчику, Петр
тихо сказал:
— А капитану передай, что рубль я ему не
отдам. Рубль — он не краденый. Честным трудом заработанный.
(По С. Алексееву)
Девочка в красном пальтишке, в меховых
башмаках, в пуховой шапочке кормила голубей из кулька.
И они кружились вокруг девочки хороводом,
раздув зобы, хлопаясь, долбя друг дружку, оттирая боком. Девочка смеялась,
сыпала крупу с крошками и все повторяла: «У, какие! У, какие!»
А на скамейке сидел ее отец, курил, жмурился
от несильного, но уже пригревающего солнца и поощрял девочку, хвалил ее
за усердие.
А ночью он сгреб лопатой мертвых голубей
в кузов машины, и когда нагреб их полный кузов, отвез на свалку и сжег
там. Вернулся он домой наутро», осторожно прошел мимо кровати дочки, которая
глубоко спала. Руки ее были хорошо, с мылом отмыты, и девочка сладко причмокивала
губами, даже чему-то улыбалась.
И когда я услышал от этого спокойного отца,
спокойно рассказывающего о том, как «несмышленая» девочка кормила голубей
отравленной пищей, полученной им в санэпидстанции, потому что голуби стали
болеть, могли заразить людей и животных, и нужно было их истребить, то
вспомнил, как в другим месте, другие «борцы» за здоровье людей,
обсыпали предвесенний лес дустом, чтобы убить энцефалитного клеща. Но клеща
в эту пору не убить — он, оцепенев, спит в гнилых пеньях, колодинах и под
корой, а вот птицу в той местности истребили всю подчистую.
А птицы там было, птицы! Уже отравленная,
но все еще живая, способная двигаться, птица — глухари, тетерева, рябчики
вылетали на восходе солнца, грелись и падали замертво на узкую, тропинку,
и так их много упало, что, когда я шел весной по этой тропе, под ногами
у меня хрустели птичьи скелеты и сапоги по щиколотку, уходили в перо, и
было идти тяжело и вязко, будто по мягко проседающему мху.
В одном из пограничных французских городков,
занятом немцами, жил некто Альваж, человек с темным прошлым, не в плохом
смысле этого слова, а в таком, что никто не знал о его жизни решительно
ничего.
Альваж был усталый человек. Действительность
смертельно надоела ему. Он жил очень уединенно, скрытно. Единственным счастьем
его жизни были игрушки, которыми Альваж заменил сложную и тягостную действительность.
У него были великолепные картонные фермы с коровками и колодцами; целые
городки, крепости, пушки, стреляющие горохом, деревянные солдатики, кавалеристы,
кораблики и пароходы. Альваж часто устраивал между двумя игрушечными армиями
сражения, расставляя армии на двух ломберных столах в разных концах комнаты
и стреляя из пушечек моченым горохом. Раньше у Альважа был партнер в этом
безобидном занятии — глухонемой парень Симония. Но Симония был недавно
расстрелян пруссаками, и теперь старик развлекался один.
Пруссаки заняли город. На пятый день оккупации
капитан Пупенсон отправился вечером в ратушу, или мэрию, руководить расстрелом
тридцати французов, взятых заложниками.
Путь Пупенсона лежал мимо дома Альважа.
Весьма удивленный тем, что, несмотря на запрещение, в окне бокового фасада
горит после восьми часов огонь, Пупенсон перелез через заборчик, подкрался
к окну и заглянул внутрь. Он увидел диковинную картину. Тщедушный старик
в ночном колпаке и халате заряжал вершковую пушечку, приговаривая:
— Всех разнесу, постой!
И горошина с треском положила несколько
березовых рядовых, упавших навытяжку, руки по швам.
Пупенсон, гремя саблей, полез в окно. Альваж
не испугался, он ждал, что будет дальше.
— Вы что делаете? — сказал Пупенсон. —
Что вы, ребенок, что ли?
— Как хотите! — возразил Альваж. — Вам
нравится ваша игра, мне — моя. Моя лучше. Не хотите ли сыграть партию?
Пупенсон, пожимая плечами и улыбаясь, рассматривал
армии, составленные вполне правильно, со всеми комплектами артиллерии,
обозов и кавалерии. Игрушки делал сам Альваж.
— Ну, ну! — снисходительно сказал Пупенсон,
вертя в руках пушечку. — Как она действует? Так, что ли?!
Наконец Пупенсон вспомнил о деле и с сожалением
покинул Альважа с его любопытными армиями. Но он опоздал — полчаса назад
расстрел заложников был отменен (потому что пригрозили в соседнем городе
расстрелять немецких заложников). А не опоздай он — все было бы кончено
для тридцати человек раньше, чем пришла бы отмена казни.
Отличные игрушки старика Альважа следовало
бы завести всем воинственно настроенным людям.
(По А. Грину)
ИЗ ИСТОРИИ ХЛЕБА
Изыскания археологов показывают, что первый
хлеб был из желудей. Вымоченные, высушенные желуди растирали между камнями
в муку, из которой и были приготовлены первые лепешки и каша.
Свыше десяти тысяч лет назад человек жил
в пещерах, его единственным оружием был отточенный камень. Уже тогда наши
дикие предки начали употреблять в пищу пшеницу.
Свежие зерна пшеницы можно было есть, но
сухие были слишком тверды. Попробовали разбивать их камнем и, смешивая
с водою, стали есть кашу, вначале сырую, потом вареную. Затем
растирали
зерна и получали муку. Мука, смешанная с водою, превращалась в клейкое
тесто, но есть это тесто сырым было неприятно. Вероятно, вначале кусочки
теста варили, как мы теперь варим клецки или лапшу. Из теста пекли на горячих
камнях лепешки, но они получались твердые или вязкие. Только тесто, намазанное
тонким слоем, давало хрустящие съедобные лепешки.
Таким хлеб был до тех пор, пока в тесто
случайно не попали дрожжи. Велико было удивление и, вероятнее всего, ужас
человека, увидевшего, как тесто, забытое в горшке, стало подниматься, пузыриться
и «дышать», будто живое. Брошенное в огонь, такое тесто испека-лось в виде
пышной, мягкой, слегка кисловатой лепешки. Это было чудесное открытие.
Дело в том, что дрожжевые грибки поглощают
сахар, содержащийся в тесте, образуя при этом спирт и углекислый газ. Углекислый
газ заполняет в тесте пузырьки, тесто от этого поднимается, сталовится
рыхлым. В печи пузырчатое тесто охватывается жаром, тонкие пленочки его
вокруг пузырьков высыхают, и получается мягкий хлеб.
В хлебе есть все необходимые для питания
человека вещества: белки, крахмал, жиры.
Различают пшеницу твердую со стекловидным
зерном, содержащим большое количество белка, и мягкую с зерном, содержащим
меньше белка. Родина мягких сортов пшеницы — горы Грузии и Армении, родина
твердых — Африка.
(По Н. Верзилину)
Неприступной считалась турецкая крепость
Измаил. Стояла крепость на берегу широкой реки Дунай, и было в ней сорок
тысяч солдат и двести пушек. А кроме того, шел вокруг Измаила глубокий
ров и поднимался высокий вал. И крепостная стена вокруг Измаила тянулась
на шесть верст. Не могли русские генералы взять турецкую крепость. И вот
прошел слух: под Измаил едет Суворов. И правда, вскоре Суворов прибыл.
Прибыл, собрал совет.
— Как поступать будем? — спрашивает. А
дело глубокой осенью было.
— Отступать надо, — заговорили генералы.
— Домой, на зимние квартиры. — «На зимние квартиры»! — передразнил Суворов.
— «Домой»! Нет! Русскому солдату дорога домой через Измаил лежит. Нет российскому
солдату отсюда другой дороги!
И началась под Измаилом необычная жизнь.
Приказал Суворов насыпать такой же вал, какой шел вокруг крепости, и стал,
обучать солдат. Днем солдаты учатся ходить в штыковую атаку, а ночью, чтобы
турки не видели, заставляет их Суворов на вал лазить. Подбегут солдаты
к валу — Суворов кричит:
— Отставить! Не годится, как стадо баранов,
бегать.
Так и бегают солдаты то к валу, то назад.
А потом, когда научились подходить врассыпную, Суворов стал показывать,
как на вал взбираться.
— Тут, — говорит, — лезьте все разом, берите
числом, взлетайте на вал в один момент.
Несколько дней Суворов занимался с солдатами,
а потом послал к турецкому генералу послов — предложил, чтобы турки сдались.
Но генерал гордо ответил:
— Раньше небо упадет в Дунай, чем русские
возьмут Измаил.
Тогда Суворов отдал приказ начать штурм
крепости. Повторили солдаты все, чему учил их Суворов: перешли ров, поднялись
на крепостной вал, по штурмовым лестницам поползли на стены.
Лихо бились турки, только не удержали они
русских солдат. Ворвались суворовские войска в Измаил, захватили в плен
всю турецкую армию.
Лишь один турок невредимым ушел из крепости.
Дрожащий от страха, он прибежал в турецкую столицу и рассказал о новом
подвиге русских солдат и новой победе генерала Суворова.
Четырехлетний беговой жеребец Изумруд проснулся,
по обыкновению, около полуночи в своем деннике. Рядом с ним, слева, справа
и напротив через коридор, лошади мерно и часто, все точно в один такт,
жевали сено, вкусно хрустя зубами и изредка отфыркиваясь от пыли. Рядом
с собою направо Изумруд услышал сердитое дыхание. Тут помещался Онегин,
старый, норовистый жеребец, которого теперь уже редко выпускали на бега.
Они давно уже не терпели друг друга. И здесь, и на кругу, и на водопое
они вызывали друг друга на драку. Но Изумруд чувствовал в душе некоторую
боязнь перед этим длинным самоуверенным жеребцом.
Изумруд опустил голову в ясли и принялся
ворошить сено мягкими, подвижными, упругими губами. Сначала он только прикусывал
капризно отдельные травки, но скоро вкус жвачки во рту увлек его, и он
по-настоящему вник в корм. И в то же время в его голове текли медленные
равнодушные мысли, сцепляясь воспоминаниями образов, запахов и звуков и
пропадая навеки в той черной бездне, которая была впереди и позади теперешнего
мига.
«Сено», — думал он и вспомнил старшего
конюха Назара, который с вечера задавал сено.
Назар — хороший старик. Движения у него
неторопливые и мягкие, овес и сено в его дни кажутся вкуснее, и приятно
слушать, когда он, убирая лошадь, разговаривает с ней вполголоса с ласковой
укоризной и все кряхтит. Но нет в нем чего-то главного, лошадиного, и чувствуется
через вожжи, что его руки неуверенны и неточны.
Вот тот, высокий, худой, сгорбленный, у
которого бритое лицо и золотые очки, — о, это совсем другое дело. Он весь
точно какая-то необыкновенная лошадь — мудрая, сильная и бесстрашная. Он
никогда не сердится, никогда не ударит хлыстом, даже не погрозит, а между
тем как радостно, гордо и приятно-страшно повиноваться каждому намеку его
сильных, умных, все понимающих пальцев. Только он один умеет доводить Изумруда
до того счастливого гармоничного состояния, когда все силы тела напрягаются
в быстроте бега, и это так весело и так легко.
И тотчас же Изумруд увидел воображением
короткую дорогу на ипподром и почти каждый дом и каждую тумбу на ней, увидел
песок ипподрома, трибуну, бегущих лошадей, зелень травы и желтизну ленточки.
(По А. Куприну)
Изложение в открытом море пароход «Титаник» наскочил
Новый текст изложения (в открытом море пароход «Титаник») ОГЭ 2022 задание №1 по русскому языку 9 класс. Прослушайте аудиозапись и напишите сжатое изложение ОГЭ 2022 по заданному тексту с сайта ФИПИ. Объём изложения не менее 70 слов!
Американский бизнесмен Бенджамин Гуггенхайм, представитель клана Гуггенхаймов, сколотившего состояние на горнодобывающей промышленности, путешествовал на «Титанике» с любовницей Леонтиной Обар и прислугой. В книге про гибель парохода сказано, что Гуггенхайм после столкновения судна с айсбергом поначалу был настроен оптимистично. Горничной, которую усадил в шлюпку, он пообещал, что они скоро увидятся: «Это просто ремонт. Завтра «Титаник» снова отправится в путь».
Исходный текст изложения:
Они хотели, чтобы ребёнок появился на свет в Америке, и прервали свадебное путешествие по Европе и Египту.
Любые данныеЛюбые данные Любые данные Любые данные
7 историй пассажиров «Титаника», для которых путешествие на пароходе стало последним
«Титаник» объединил людей абсолютно разных сословий: на лайнере были и богачи, и те, кто следовал в Америку в поисках лучшей жизни. Вот истории тех, кто погиб вместе с легендарным пароходом.
110 лет назад, в ночь с 14 на 15 апреля 1912 года, в Атлантическом океане произошло крушение крупнейшего судна того времени. Пароход «Титаник», следовавший из Саутгемптона в Нью-Йорк, столкнулся с айсбергом и в результате затонул.
Радиорубка «Титаника» была оснащена оборудованием системы Маркони — одним из лучших в мире на тот момент. Известно, что сигнал бедствия передал старший оператор Джек Филлипс, с помощью азбуки Морзе он послал сообщение Come at once — «Приезжайте немедленно». По историческим свидетельствам, во время эвакуации он оставался в радиорубке и продолжал слать сигналы. По крайней мере, до того самого момента, как на борту полностью отключилось электропитание. Он погиб, как и сотни других членов команды судна и пассажиров. Вспоминаем истории тех, для кого путешествие на «Титанике» стало последним в жизни.
Аристократ Джон Джейкоб Астор IV
47-летний предприниматель Джон Джейкоб Астор IV и его 19-летняя жена Мадлен были самыми богатыми пассажирами «Титаника» и одной из богатейших в мире пар. Супруги направлялись в Штаты из-за беременности Мадлен. Они хотели, чтобы ребёнок появился на свет в Америке, и прервали свадебное путешествие по Европе и Египту. Считалось, что состояние американского бизнес-магната Астора превышало 80 миллионов долларов (в переводе на сегодняшние деньги — больше двух миллиардов долларов), когда он затонул вместе с пароходом. Мадлен удалось спастись: она оказалась в спасательной шлюпке. Тело её мужа-миллионера позднее извлекли из океана. 14 августа 1912 года, спустя четыре месяца после катастрофы, Мадлен родила сына Джона Джейкоба Астора IV.
Конструктор «Титаника» Томас Эндрюс
Один из инициаторов строительства «Титаника» — Томас Эндрюс — был на борту во время первого рейса парохода в составе гарантийной группы — представителей судостроительной верфи Harland and Wolff («Харленд энд Вулф»). Специалисты должны были искать вещи, которые можно было бы улучшить, и устранять любые мелкие проблемы. После столкновения Эндрюс сообщил капитану Эдварду Смиту, что судно затонет в течение двух часов.
Зная, что на всех спасательных шлюпок не хватит, ирландец неустанно обыскивал каюты, уговаривая людей надеть спасательные жилеты и сесть в шлюпки, если есть возможность. Один из стюардов позже утверждал, что видел Эндрюса в курительной комнате первого класса. Бизнесмен якобы уставился на картину с изображением Плимутского залива (который «Титаник» должен был посетить по возвращении), не предпринимая попыток спастись. Другие, однако, заявляли, что были свидетелями того, как Эндрюс помогал с эвакуацией до самого конца, прежде чем сам прыгнул за борт. Его тело так и не было обнаружено.
Совладелец сети универмагов Macy’s Исидор Штраус с супругой Идой
Уроженец немецкого Оттерберга Исидор Штраус познакомился с будущей супругой Идой после Гражданской войны в США, когда переехал в Нью-Йорк из Джорджии. Пара поженилась в 1871 году и была буквально неразлучна. В 1896-м Исидор вместе с братом Натаном возвысились в руководстве универмага Macy’s и спустя несколько месяцев получили его в полную собственность.
На «Титанике» чета Штраус оказалась, возвращаясь из Германии в Штаты. Когда судно налетело на айсберг и стало тонуть, Исидору и Иде — пассажирам первого класса — предложили проследовать в шлюпку. Однако влиятельный бизнесмен отказался, заявив, что не сядет в плот, пока с борта не сойдут все женщины и дети. В итоге Ида Штраус тоже не захотела эвакуироваться, хотя муж настаивал. « Мы жили вместе много лет. Куда ты, туда и я», — отрезала она. В шлюпку Штраусы усадили Эллен Бёрд, свою горничную. Тело Исидора Штрауса было найдено, его захоронили на кладбище Вудлон, одном из крупнейших в Нью-Йорке. А вот тело его супруги так и не обнаружили.
Журналист-расследователь Уильям Томас Стед
Пионер журналистских расследований Уильям Томас Стед — очень влиятельный публицист, который по странному стечению обстоятельств, возможно, предвидел свою гибель на «Титанике». Он увлекался спиритуализмом и в 1886-м написал вымышленный рассказ «Как почтовый пароход затонул посреди Атлантики, от выжившего», который имел тревожное сходство с реальными событиями. По сюжету, лайнер терпит крушение, из-за нехватки спасательных шлюпок выжить удаётся только 200 из 700 человек, находившихся на борту. По воспоминаниям очевидцев, после того, как «Титаник» стал тонуть, Стед помогал эвакуировать детей и женщин, а после удалился читать. Тело журналиста не нашли.
Инженер ЖОзеф Филипп Лемерсье Ларош
Родившийся на Гаити инженер Жозеф Ларош путешествовал вторым классом с женой и двумя дочерьми, когда «Титаник» затонул. Ларош переехал во Францию в 15-летнем возрасте, чтобы изучать инженерное дело. Однако получить хорошо оплачиваемую работу в республике он не смог из-за расовой дискриминации. Когда его жена-француженка Джульетта забеременела третьим ребёнком, пара решила перебраться на Гаити. Жозефу, который, как полагают, был единственным темнокожим пассажиром парохода, удалось посадить семью в спасательную шлюпку, однако сам он не спасся. Тело Лароша найдено не было. Его вдова вернулась на родину с детьми, где родила мальчика, которого назвала в честь покойного мужа.
Поняв, что ситуация патовая и спастись вряд ли удастся, Бенджамин вставил розу в петлицу смокинга и заявил: «Мы оделись во всё лучшее и готовы уйти как джентльмены». Тела Гуггенхайма и его камердинера Виктора Джильо опознаны не были.
Магнат, глава компании по производству стали Джордж Денник Уик
Джордж Денник Уик — президент-основатель ныне несуществующей Youngstown Sheet and Tube Company, занимавшейся производством стали. Магнат возвращался на родину в Штаты на «Титанике» из Европы, где поправлял здоровье. Последний раз Уика видели живым на одной из палуб тонущего лайнера — он махал родственникам, которые усаживались в шлюпки.
Готовое сжатое изложение ОГЭ:
На Титанике чета Штраус оказалась, возвращаясь из Германии в Штаты.
Любые данныеЛюбые данныеЛюбые данные Любые данные
Исходный текст изложения
В открытом море пароход «Титаник» наскочил на плавающую ледяную гору — айсберг. В первые же минуты катастрофы обнаружилось, что спасти удастся только женщин, детей, да и то не всех. Ужас охватил оставшихся на пароходе.
Готовое сжатое изложение ОГЭ
В открытом море пароход «Титаник» наскочил на айсберг. В первые же минуты обнаружилось, что спасти удастся не всех. Ужас охватил пассажиров.
В это время на верхнюю палубу вышли музыканты и заиграли Третью симфонию Бетховена. Симфонию великого музыканта, чья жизнь и чьё творчество были насыщены неустанной борьбой против ударов судьбы, рушившихся на него с первых до последних дней его жизни.
